Если Платонов случайно называет ее просто Люсей, она принужденно улыбается, незаметно уходит в свою комнату и возвращается оттуда с заплаканными своими прекрасными черными глазами, помятым от слез лицом и растрепанной прической, которая у нее и так всегда держится на последней грани того, что еще можно назвать прической. Ей кажется, что этим Платонов как бы отказывается от своего добровольного родства, и это ее глубоко ранит.

Казимира Войцеховна, сухая, с солдатской выправкой - она до пенсии преподавала гимнастику в школе, - даже в прическе смешная противоположность мягкой пугливой тете Люсе. Она всегда причесана так, что кажется, и прически-то нет, а на ней надета и затянута плоскогубцами на голове седая шапка проволочных волос, которых никакой ураган не растреплет.

Это и есть вся семья Платонова, так уж получилось. И ему самому иногда кажется забавным, что он тут считается вроде главного в этом доме. Но отказываться от этого он и не думает.

Было уже поздно, чай прошел вдвое быстрее обычного, почти без разговоров, и все разошлись по комнатам спать. Казимира пошла запирать "на ночь", то есть на задвижку, дверь, несколько раз злобно спросила:

- А где собака?.. Мишка!.. Ты где?..

Миша знал этот вопрос и лежал не дыша под кроватью, а тетя Люся виновато отмалчивалась.

В доме наступила тишина, часы пробили один раз - наверное, половину первого. Платонов тихонько отворил окошко, под которым стояла его кровать, и лег, в надежде, что благополучно проспит ночь.

Проснулся он глухой ночью и остался лежать не шевелясь, даже не приоткрыв глаз. Настоящей боли он еще не чувствовал, но она уже его предупредила, потихоньку стиснула своим железным обручем грудь. Значит, скоро начнется.

Боль была не новая, а старая, привычная, можно сказать, изученная, и у него было придумано несколько способов бороться с тем, чтобы как можно позже остаться с ней один на один.

Он представил себе, что видит все сверху, "с птичьего полета", как говорили люди прежде, чем научились летать.